Алексей накладывал макароны в тарелку, когда сказал:
— Я хочу развестись.
Наташа замерла с половником в руке. На плите шипела курица. Дети орали в комнате — играли в войнушку.
— Что?
— Развестись. Мне тридцать восемь, Наташ. Я задыхаюсь. Хочу найти себя.
Она поставила половник. Села напротив.
— Найти себя?
— Ну да. Понимаешь, у меня кризис. Среднего возраста. Читал статью. Там всё про меня. Мне нужно… перезагрузиться. Слетать на йога-ретрит на Бали. Понять кто я без всего этого.
Он обвёл рукой квартиру. Детей. Её.
— Без меня, значит.
— Не обижайся. Это не про тебя. Это про меня. Я потерял себя в этом… быте. Работа-дом-работа. Хочу жить, а не существовать.
Наташа молчала. Смотрела на него. На мужчину, с которым двенадцать лет. Два ребёнка. Миллион ужинов. Тысячи ночей.
— Хорошо, — сказала она тихо.
— Что хорошо?
— Разведёмся.
Алексей не ожидал. Думал — будет плакать, умолять, цепляться. Приготовил речь про то что «мы выросли в разные стороны».
— Вот и отлично, — выдохнул он. — Значит, ты понимаешь.
— Понимаю. Когда съезжать?
— Ну… квартира моя. До свадьбы купил. Так что… вам придётся.
Она кивнула.
— Вам. Тебе и детям. Я тридцать тысяч дам на первый месяц. На съёмную. Потом будешь сама справляться.
— Хорошо.
— И вот, — он достал из кармана листок. — Список. Чтобы всё было по-человечески.
Наташа взяла. Прочитала:
«1. Вымыть квартиру перед отъездом. 2. Погладить рубашки (10 штук в шкафу). 3. Оставить полуфабрикаты в морозилке на две недели. 4. Забрать все свои вещи, не оставлять хлам. 5. Передать ключи лично в руки.»
Она сложила листок. Положила на стол.
— Когда?
— Ну… в пятницу. Завтра среда. Два дня хватит собраться?
— Хватит.
Дети вбежали на кухню. Маша, шесть лет, с растрёпанными косичками. Артём, десять, весь красный от беготни.
— Мам, а мам, можно мультик? — Маша повисла на Наташе.
— Можно, солнышко.
— Я есть хочу, — Артём залез в холодильник.
Алексей смотрел на них. Улыбнулся.
— Будете приезжать на выходные. Я куплю им подарки из Бали. Магнитики, статуэтки.
Наташа ничего не ответила. Позвала детей ужинать.
В пятницу они уехали. Две сумки вещей, два ребёнка, тридцать тысяч в конверте. Алексей помахал им из окна. Включил музыку. Открыл пиво.
Свобода.
В понедельник Наташа пришла к юристу. Женщина лет пятидесяти, в очках, строгая.
— Значит, развод, — записывала она. — Дети?
— Двое. Маша, шесть лет, Артём, десять.
— С кем останутся?
— С отцом.
Юрист подняла голову:
— С отцом?
— Да. У меня нет условий. Снимаю комнату за двадцать тысяч. Зарплата тридцать две. На двоих детей не хватит. А у него квартира трёхкомнатная. Зарплата сто двадцать. Пусть они с ним живут.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
Суд назначили через месяц. Алексей пришёл в костюме, с папкой документов. Уверенный. Наташа в простом платье, без макияжа.
Судья — женщина лет шестидесяти, усталая — зачитала иск:
— Истец, Наталья Сергеевна, просит оставить детей с ответчиком, Алексеем Викторовичем, по причине отсутствия жилищных условий. Ответчик, вы согласны?
Алексей растерялся:
— Я… ну да, конечно. Если Наташа сама…
— Один момент, — судья сняла очки. — У меня вопросы к ответчику. Алексей Викторович, когда вы последний раз забирали детей из школы?
— Из школы? Ну… не помню точно. Наташа обычно…
— Год назад? Два?
— Может быть.
— Когда последний раз проверяли уроки?
— Я на работе допоздна. Некогда.
— Какой размер обуви у дочери?
Тишина.
— Алексей Викторович, я спросила — какой размер обуви у шестилетней дочери?
— Я… не знаю. Наташа покупает.
— Понятно. А у сына?
— Тоже не знаю.
— Какой любимый мультфильм у дочери?
— Ну… там про принцесс какой-то.
— Название?
— Не помню.
Судья посмотрела на него долго. Потом на Наташу.
— Наталья Сергеевна, вы понимаете что делаете?
— Понимаю. У меня нет возможности обеспечить детям достойную жизнь. А у него есть. Квартира, зарплата, стабильность. Пусть он будет отцом. Настоящим. Не по выходным с подарками.
Судья вздохнула.
— Суд постановляет: детей оставить с отцом. Матери предоставить право посещения. Алименты не назначаются по причине отсутствия у матери постоянного дохода сверх прожиточного минимума.
Алексей сидел ошарашенный. Наташа встала, кивнула судье, вышла.
В коридоре он догнал её:
— Наташ, ты серьёзно?
— Абсолютно. Дети твои. Забирай из садика и школы в среду. Я передам вещи.
— Но я… я же на Бали лечу через неделю!
— Отменяй. Ты отец теперь. Настоящий.
Ушла.
Алексей стоял. Потом достал телефон. Выложил сторис в соцсети:
«Начинаю новую главу! Свобода!»
Лайки посыпались. Друзья писали: «Красава!», «Живи для себя!», «Ты молодец!».
В среду он забрал детей. Маша ревела, не хотела идти. Артём молчал. Привёз домой. Они сидели на диване, как чужие.
— Ну чего? — спросил Алексей. — Хотите пиццу?
Маша кивнула.
Заказал. Поели. Он включил им мультики, сел работать. Ноутбук, отчёты, совещание онлайн.
В девять вечера Маша заплакала:
— Я спать хочу.
— Ну так иди спи.
— А пижама где?
— В шкафу ищи.
Нашла. Надела. Легла.
— А сказку?
— Какую сказку?
— Ну которую мама читает.
— Маш, я устал. Спи.
Она всхлипнула. Отвернулась к стене.
Утром Алексей проснулся от крика. Маша стояла посреди комнаты в мокрой пижаме и рыдала. Лужа растекалась по паркету.
— Я не хотела… — давилась она слезами. — Мне страшный сон приснился…
Он вскочил. Посмотрел на часы — шесть утра. Через полтора часа совещание с директором. Нужно переодеть ребёнка, вытереть пол, постирать бельё, собрать обоих в школу и садик.
— Маша, ну ты что, ты же большая уже! — рявкнул он.
Она заплакала ещё сильнее. Из соседней комнаты вышел Артём, хмурый, невыспавшийся.
— Пап, я есть хочу.
— Сейчас. Подожди. Видишь — Маша тут…
— Я опаздываю. Мне к восьми.
— Я знаю! Подожди!
Алексей стянул с Маши пижаму. Бросил в ванную. Натянул на неё первое попавшееся платье. Маша дёргалась, плакала.
— Это летнее! — пискнула она. — Мне холодно будет!
— Господи…
Нашёл колготки. Кофту. Одел кое-как. Косички заплести не смог — пальцы не слушались. Стянул волосы резинкой в кривой хвост. Маша посмотрела в зеркало и зарыдала снова.
— Я некрасивая! Мама так не делает!
— Мамы нет! — крикнул он.
Маша замолчала. Посмотрела на него снизу вверх огромными мокрыми глазами. И в этой тишине он услышал, как у неё внутри что-то хрустнуло. Что-то маленькое и хрупкое, что уже не склеить криво намазанным «прости».
Артём стоял в дверях. Молча смотрел на отца. Не с ненавистью. С чем-то хуже — с пониманием. Десятилетний мальчик, который в эту секунду стал старше своего отца.
На кухне Алексей открыл холодильник. Молоко, три яйца, кетчуп, пиво. Полуфабрикаты, которые Наташа оставила по списку, закончились вчера.
— Артём, будешь яичницу?
— Я не ем яичницу. Я уже три года не ем яичницу. У меня аллергия на яйца, пап.
Алексей застыл с лотком в руке.
— С каких пор?
— С семи лет. Мы в больнице лежали. Ты на работе был.
Он поставил яйца обратно. Достал хлеб. Намазал масло. Молча дал детям по бутерброду.
В садик опоздали. Воспитательница посмотрела на Машу — кривой хвост, красные глаза, летние туфли в октябре — и спросила:
— А мама?
— Мама больше не… мы развелись. Я сам.
Воспитательница кивнула. Но посмотрела так, что Алексей почувствовал — она уже всё поняла. Раньше, чем он сам.
Артёма в школу довезти не успел. Вызвал такси. Дал денег. Десятилетний мальчик поехал один. Алексей смотрел вслед машине и думал — а нормально ли это? Потом вспомнил, что через двенадцать минут совещание, — и перестал думать.
К вечеру четверга он выдохся. Раковина забита посудой. На полу разбросаны игрушки, учебники, носки. В стиральной машине третий день лежало мокрое бельё — он забыл развесить. Пахло кислым. Маша сидела перед телевизором четвёртый час подряд — он не знал, чем ещё её занять. Артём делал уроки сам. Молча. Без единого вопроса к отцу.
Алексей сел на кухне. Открыл пиво. Второе за вечер. Посмотрел в телефон.
Бали. Билеты не сдал. Вылет через три дня.
Он позвонил маме.
— Мам, ты можешь взять детей на неделю?
— Лёша, я после операции. Мне тяжёлое поднимать нельзя. Маша двадцать кило весит.
— Ну не поднимай. Просто побудь с ними.
— А Наташа?
— Мы развелись.
Пауза.
— Ты что?
— Мам, не начинай.
— Лёша, ты с ума сошёл? Наташа — золото. Она двенадцать лет на вас пахала. Ты хоть раз пол помыл?
— Мам, я не за этим звоню.
— А за чем? Чтобы я твоих детей растила, пока ты «себя ищешь»? Так ты не на Бали потерялся, Лёша. Ты на этом диване потерялся. С пивом и телефоном.
Он повесил трубку.
В пятницу на работе его вызвал начальник.
— Алексей, у тебя отчёт за квартал не сдан. Второй день.
— Я… дома сложная ситуация. Дети.
— Дети — это прекрасно. Но отчёт к понедельнику. Иначе штраф.
Он кивнул. Вернулся за стол. Открыл файл. Цифры плыли перед глазами. Телефон зазвонил — садик.
— Алексей Викторович, Маша плачет, не ест, просит маму. Заберите раньше.
— Я на работе. В шесть заберу.
— Она уже час рыдает. Остальные дети нервничают. Пожалуйста, приезжайте.
Он приехал. Маша висела на воспитательнице, вся зарёванная, в соплях. Увидела его — и не побежала навстречу. Отвернулась.
— Я маму хочу.
— Маша, поехали домой.
— Не хочу домой! Хочу к маме!
Он взял её на руки. Она билась, кричала. Люди оборачивались. Какая-то женщина снимала на телефон.
— Положите ребёнка! — крикнул кто-то.
— Это моя дочь! — рявкнул он.
Привёз домой. Маша закрылась в комнате. Не вышла ужинать. Он стоял под дверью, слушал, как она тихонько скулит, и не знал, что делать. Ни одна статья про кризис среднего возраста не рассказывала, что делать, когда шестилетняя дочь скулит за закрытой дверью, а ты стоишь с остывшей сосиской на вилке и понимаешь, что ты не отец. Ты — стена. Тёплая, ровная, и абсолютно бесполезная.
Артём вышел из своей комнаты. Молча прошёл мимо отца. Сел рядом с Машиной дверью. Начал говорить ей что-то тихо. Через пять минут дверь открылась. Маша обняла брата. Не отца.
В субботу утром Алексей сидел за столом. Перед ним — две тарелки с подгоревшей кашей, стопка немытых кастрюль, два несчастных ребёнка и тишина такая, что в ней можно было расслышать, как рушится всё, что он так гордо называл «новой главой».
Он взял телефон. Открыл контакт «Наташа».
Набрал.
Гудок. Два. Три. Четыре.
— Алло, — голос ровный, спокойный.
— Наташ, я не справляюсь.
Молчание.
— Наташ?
— Я слышу.
— Приезжай. Пожалуйста. Не ради меня. Ради детей.
— Ради детей?
— Да. Маша не ест, плачет. Артём со мной не разговаривает. Я не знаю, как заплести косички. Не знаю, что готовить. Не знаю, когда укладывать. Я ничего не знаю про собственных детей, Наташ.
Она молчала долго. Он слышал, как она дышит. Ровно. Спокойно. Как человек, который уже всё решил.
— Нет.
— Что — нет?
— Я не приеду.
— Наташ, я прошу…
— Ты просил свободу. Я дала. Ты просил квартиру. Я ушла. Ты просил список — я всё выполнила. Ты просил развод — я согласилась. Теперь ты просишь меня обратно, потому что каша подгорает. Нет, Алёша.
— Я ошибся.
— Я знаю. Я знала в ту секунду, когда ты накладывал макароны и говорил про Бали. Я знала, что ты ошибаешься. Но ты не спрашивал, ошибаешься ли ты. Ты ставил меня перед фактом.
— Прости.
— Я простила. Давно. Ещё до суда. Но простить — не значит вернуться.
— А что это значит?
— Это значит, что я больше не злюсь. Но я больше не твоя. Не твоя жена, не твоя нянька, не твой повар, не твоя уборщица. Я — мать своих детей. И я буду рядом с ними. Но не с тобой.
— Наташ…
— Я сниму квартиру побольше. Устроилась на вторую работу. Через два месяца заберу детей. Официально. Через суд. А пока — учись. Учись быть отцом, Алёша. Не по статьям, не по сторис. По-настоящему. Размер обуви — двадцать восемь. Любимый мультфильм — «Холодное сердце». Аллергия на яйца у Артёма — с семи лет. Он любит рисовать, но стесняется показывать. Маша засыпает только если держать её за руку и читать про Муми-троллей. Третья книга, пятая глава, мы остановились на середине.
Она повесила трубку.
Алексей сидел. Телефон в руке. За стеной Маша пела песенку — тихо, фальшиво, себе под нос. Ту самую, из «Холодного сердца». Артём шуршал карандашом — рисовал что-то в блокноте, закрывая рукой, чтобы никто не увидел.
Он встал. Подошёл к книжной полке. Нашёл книгу. «Муми-тролли». Третья. Открыл пятую главу. Нашёл середину.
Зашёл в комнату к Маше.
— Маш.
Она посмотрела на него настороженно. Как на чужого.
— Хочешь, почитаю?
Она молчала. Потом, медленно, сдвинулась на кровати. Освобождая место.
Он сел. Открыл книгу. Руки тряслись.
— «Снусмумрик сидел на мосту и смотрел на воду…»
Маша слушала. Не прижималась. Не брала за руку. Просто слушала.
Но не отворачивалась.
Это было начало. Не новой главы. Не перезагрузки. Не свободы.
Это было начало того, что должно было начаться двенадцать лет назад — в день, когда медсестра впервые положила ему на руки красного сморщенного Артёма, а он вместо того чтобы запомнить этот момент навсегда, полез в карман за телефоном — снять сторис.
На тумбочке лежал билет на Бали. Вылет завтра.
Он взял его. Посмотрел. Положил обратно.
Маша уснула на середине страницы. Рот приоткрыт. Ресницы мокрые. Пальцы сжимают край его рубашки — не руку, нет. До руки ещё далеко.
Он осторожно закрыл книгу. Не встал. Не ушёл.
Сидел.
Впервые за тридцать восемь лет — просто сидел. Не искал себя. Не бежал. Не перезагружался.
А за стеной Артём рисовал. Если бы Алексей зашёл и посмотрел — он бы увидел: на листе, криво, детским почерком, семья. Мама, папа, мальчик, девочка. Все держатся за руки. Все улыбаются.
Рисунок, которого уже не будет.
Но Артём всё равно рисовал.
