«Ты что, мать сухарями кормить собрался?!» — возмутилась свекровь, увидев пустой стол. Ольга молча указала на мужа…
— С первого числа я закрываю благотворительность, Оль. Надоело.
Игорь с силой придавил ладонью стол, прижимая чек из супермаркета. В кухне гудел холодильник и тихо капала вода из крана, который он обещал починить еще полгода назад.
Ольга, не отрываясь от чистки картошки, устало спросила:
— Ты о чем?
— О деньгах. Я тут прикинул… Я на этом складе целыми днями горбачусь, все здоровье оставляю, а денег не вижу. Хочу себе литые диски на машину взять, японские. А мы всё проедаем.
Он встал, прошелся по тесной кухне, задевая плечом шкафчик.
— Короче, переходим на раздельный бюджет. Коммуналку пилим пополам. Продукты, химия, твои эти крема, хотелки Катьки — каждый сам за себя. Я буду питаться отдельно. Экономно. А то ты вечно наберешь деликатесов, а мне за диски платить нечем.
Ольга отложила нож. Вытерла руки о полотенце. Посмотрела на мужа — на его вытянутые треники, на самодовольное лицо человека, который придумал «гениальный план».
— Ты уверен, Игорек?
— Абсолютно. Я уже и полку в холодильнике освободил. Нижнюю. Она моя.
— А Катя? Ей пятнадцать, она растет, ей витамины нужны.
— Катя — твоя дочь, ты ее и обеспечивай. А я буду выделять строго на базу. Макароны, хлеб. Остальное — твои проблемы.
Ольга помолчала, глядя в темное окно. Потом кивнула.
— Хорошо. Только уговор: назад дороги нет. Решил — держись.
Игорь хмыкнул. Он был уверен, что жена через неделю прибежит просить денег.
Первые три дня Игорь ходил гоголем. Он закупил три пачки самых дешевых пельменей, батон и майонез. «Вот это экономия! — думал он, глядя на чек. — За месяц на колеса накоплю, еще и на резину останется».
В среду вечером он вернулся домой злой и голодный. На работе была инвентаризация, обед он пропустил.
В квартире стояли такие ароматы, что желудок сжался. Доносился запах запеченного мяса с чесноком и свежей выпечки.
На кухне сидели Ольга и Катя. Они ели жаркое в горшочках. Золотистая корочка хлеба сверху, пар поднимается… Катя макала мякиш в соус и выглядела по-настоящему довольной.
— Привет, — буркнул Игорь, сглатывая слюну.
— Привет, пап, — Катя даже не повернулась.
— Вкусно пахнет, — он топтался у порога.
Ольга спокойно посмотрела на него поверх очков:
— Очень вкусно. Мясо фермерское, сливки, грибы.
— Может, угостите отца? Я же с работы.
— Пятьсот рублей, — отрезала Ольга.
Игорь поперхнулся воздухом:
— Чего?
— Порция — пятьсот рублей. Продукты мои, готовка моя, газ, вода, работа техники. У нас рыночные отношения, ты сам хотел.
Он побагровел.
— Ты… ты мелочная лавочница! Жене мужа тарелкой супа попрекает!
— Я не попрекаю. Я соблюдаю договор. Твоя полка нижняя. Приятного аппетита.
Игорь с грохотом открыл холодильник. Достал свои слипшиеся пельмени. Варил их, стоя спиной к семье, и слушал, как они обсуждают новый фильм. Ему казалось, что он жует не тесто, а безвкусный картон.
Через две недели быт Игоря превратился в выживание.
Закончился стиральный порошок. Он полез было в пакет в ванной, но тот исчез. Ольга убрала его в свой шкаф под замок.
— Свой покупай, — бросила она, проходя мимо с тазиком белья.
Он купил самое дешевое мыло, пытался стирать носки в раковине. Получалось плохо, они пахли сыростью и несвежестью.
На работе его отозвал в сторону напарник Димка.
— Игорян, ты не обижайся, но от тебя как от бомжа пахнет. Ты нормально?
Игорь отшутился, но внутри кольнуло. Вечером он тайком понюхал свою рубашку и скривился.
К концу третьей недели его нижняя полка представляла собой зрелище жалкое: подсохший кусок сыра, полбатона в пакете и банка кильки в томате. Он ел это, сидя в одиночестве на кухне, пока из комнаты доносился смех Кати и голос Ольги, которая помогала дочери с уроками.
Однажды ночью он проснулся от голода. Прокрался на кухню. Открыл верхнюю полку — ту, что была Ольгиной. Там стояли контейнеры с едой, подписанные маркером: «Катя, обед в школу», «Оля, вторник». Он потянулся к одному…
— Не советую, — раздался голос из темноты.
Ольга стояла в дверях кухни, скрестив руки. Лунный свет падал на её лицо, и Игорь вдруг увидел то, чего не замечал давно: у жены появились скулы, в глазах — стальной блеск, а в осанке — что-то новое, твердое, несгибаемое.
— Я просто посмотреть, — промямлил он.
— Спокойной ночи, Игорь.
Она ушла. Он закрыл холодильник и долго сидел в темноте, слушая, как капает тот самый кран.
А потом приехала мать.
Галина Петровна нагрянула без предупреждения, как всегда. Вошла с дорожной сумкой, в шляпе с полями, пахнущая поездом и «Красной Москвой». С порога обняла сына, чмокнула Катю и хозяйским шагом направилась на кухню — инспектировать.
Стол был пуст. На плите — ничего. В хлебнице — корка.
— Ты что, мать сухарями кормить собрался?! — возмутилась Галина Петровна, повернувшись к Ольге.
Ольга молча указала на мужа.
— Мам, ну ты чего, — Игорь заёрзал. — Мы просто… пока не готовили.
— Не готовили?! — Галина Петровна распахнула холодильник. Верхняя полка — контейнеры, овощи, зелень, творог, аккуратно разложенные по пакетам. Нижняя полка — пустая банка из-под кильки, пожелтевший батон и что-то неопределённое в мятой фольге.
— Это что? — ткнула пальцем свекровь.
— Это полка Игоря, — спокойно ответила Ольга. — Он у нас теперь на раздельном бюджете. Копит на литые диски.
В кухне повисла тишина. Галина Петровна медленно повернулась к сыну. Игорь знал этот взгляд с детства. Так она смотрела, когда он в пятом классе продал отцовские удочки, чтобы купить кроссовки.
— Игорь Владимирович, — произнесла мать полным именем, а это означало катастрофу, — ты мне сейчас скажи, что я неправильно поняла.
— Мам, ну это наше с Олей дело…
— Ваше дело?! У тебя дочь! Живая дочь! Ей расти, учиться, ей в следующем году экзамены! А ты — диски?!
Она сняла шляпу и положила её на стол с таким видом, будто клала на стол перчатку перед дуэлью.
— Сядь.
Игорь сел.
Галина Петровна села напротив. Ольга хотела выйти, но свекровь жестом остановила её:
— Останься, Оля. Тебя тоже касается.
Она помолчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила — тихо, без крика, и от этого стало ещё страшнее.
— Твой отец, Царствие ему Небесное, тридцать два года на заводе отстоял. Ни одной смены не пропустил. Он мечтал о «Волге». Всю жизнь мечтал. Знаешь, что он сделал, когда накопил? Отдал деньги на твою операцию. Тебе было двенадцать, помнишь? Аппендицит с осложнениями. Три недели в больнице. Он продал гараж в придачу, потому что нужна была отдельная палата.
Игорь побледнел.
— И он никогда — слышишь? — никогда не сказал: «Это мои деньги». Потому что в семье нет «моего». Есть «наше». А когда «наше» кончается, мужик не полки в холодильнике делит, а вторую работу берёт.
Она повернулась к Ольге:
— А ты, Оля… Почему терпишь?
Ольга опустила глаза:
— Я не терплю, Галина Петровна. Я дала ему увидеть, к чему это приводит.
Свекровь посмотрела на невестку долгим взглядом — и вдруг кивнула с уважением.
— Умная ты, Олька. Умнее, чем я думала.
Потом снова повернулась к сыну:
— Значит так. Ты сейчас встанешь, поедешь в магазин и купишь нормальных продуктов. На всю семью. И на мать тоже, я у вас неделю поживу. Будешь при мне этот цирк изображать — лишу наследства. Квартира бабушкина в Рязани, между прочим, уже в завещании.
— Мам…
— Не «мам». Деньги — это инструмент, Игорь. Не смысл жизни. Инструмент. Молотком можно гвоздь забить, а можно себе по пальцу. Ты сейчас по пальцу бьёшь. По всем десяти.
Игорь сидел красный, как варёный рак. Катя заглянула на кухню, оценила обстановку и бесшумно исчезла.
Он уехал в магазин. Долго стоял у прилавка, сжимая тележку. Потянулся было к дешёвым пельменям — и отдёрнул руку. Взял мясо. Свежие овощи. Сметану, ту самую, которую любила Катька. Творог для Ольги. Матери — её любимый чай с чабрецом, который в этом магазине стоил нелепых денег. Хороший хлеб, масло, фрукты. Корзина потяжелела, а на душе стало вдруг странно легко.
На кассе он посмотрел на сумму в чеке — и не вздрогнул. Впервые за месяц.
Когда он затаскивал пакеты домой, Катя выбежала в коридор.
— Пап, ты чего столько набрал?
Он поставил пакеты и вдруг обнял дочь. Просто обнял, неуклюже, одной рукой, вторая была занята.
— Прости, Кать, — сказал он в макушку.
Она замерла. Потом тихо обняла в ответ.
На кухне Галина Петровна уже командовала: раскладывала продукты, ставила чайник, доставала свои дорожные пирожки — помятые, но невероятно вкусные.
Ольга молча разбирала пакеты. Игорь подошёл к ней сзади.
— Оль.
— Что?
— Прости.
Она не повернулась. Но её руки на мгновение замерли.
— Я не про продукты. Я вообще. За всё. Я как будто… заблудился где-то.
Ольга повернулась. Посмотрела на него — долго, изучающе. В её взгляде не было торжества победителя. Была усталость. Надежда. И осторожная, хрупкая готовность поверить ещё раз.
— Литые диски отменяются? — спросила она.
— Ну… — он замялся, и Ольга уже начала отворачиваться. — Подожди. Не отменяются. Но я по-другому.
Она подняла бровь.
— Димка с работы предлагал подработку по выходным — разгрузка на оптовой базе. Я отказывался, потому что лень было. А сейчас подумал: руки есть, спина пока держит. Заработаю — тогда куплю. Не из семьи вырву, а сам. Как батя.
Галина Петровна, услышав последние слова, отвернулась к окну и подозрительно долго поправляла занавеску.
Ольга помолчала. Потом сказала:
— Кран в ванной почини. Месяц капает — у меня уже нервный тик от этого звука.
Игорь неуверенно улыбнулся:
— Сегодня?
— Сейчас.
Он пошёл за инструментами. Катя крикнула из комнаты:
— Пап, а пирожки бабушкины будешь?
— Буду!
— Тогда руки мой и садись, а то я всё съем!
Он остановился в коридоре. Посмотрел на эту тесную, нелепую квартиру, в которой пахло пирожками и чаем, где ворчала мать, и где жена снова разрешила ему сесть за общий стол. И подумал: литые диски подождут. А вот это — нет.
Вечером они ужинали вчетвером. Галина Петровна рассказывала про соседку, которая завела козу на балконе. Катя хохотала. Ольга улыбалась, и морщинка между её бровями — та, что поселилась там месяц назад — впервые разгладилась.
Игорь ел простую картошку с мясом и молчал. Не потому что нечего было сказать. А потому что понял: самое дорогое на этой кухне — не продукты. А то, что его снова пустили за этот стол.
Ночью, когда все уснули, он тихо зашёл на кухню. Открыл холодильник. Нижняя полка была пуста — его жалкие запасы он выбросил ещё днём. Он переставил часть продуктов вниз, часть оставил наверху. Полки снова стали общими.
Кран в ванной больше не капал.
