После курортного романа я поняла, что "залетела" и была в шоке, услышав, что на это ответил муж. А вскоре муж умер, и когда я читала его предсмертное письмо, ревела без остановки....
Лида всю жизнь знала: ей не повезло с внешностью. Тусклые волосы, огромный нос, проблемная кожа — парни проходили мимо, даже не задерживая взгляд. Родители вздыхали, мама утешала, что главное — душа, а отец тяжко повторял: «С такой внешностью замуж выйти будет невероятно трудно».
Но судьба неожиданно повернулась. Появился солидный, заботливый Михаил Сергеевич — состоятельный вдовец, который увидел в скромной психологине настоящую женщину. Он женился на ней, окружил нежностью, называл ласково «Лидушка». Три года тихого, мирного счастья. Казалось, наконец-то всё сложилось.
Потом пришла болезнь. Тяжёлая, беспощадная. Михаил слабел на глазах, а Лида, измученная уходом, всё равно оставалась рядом.
Он настоял: «Поезжай в Италию, отдохни хотя бы десять дней». Она сопротивлялась, но уехала. Там, на курорте, случилось то, чего она никогда не ждала — короткий, жаркий роман с Антонио. Одна ночь. И билет домой.
Вернулась — и вскоре поняла: задержка, тошнота, слабость. Врач подтвердил. Она была в шоке. Как сказать мужу? Что он ответит на это?
Лида тянула до последнего. Смотрела на исхудавшее лицо Михаила, на его руки в синих венах, и слова застревали в горле. Но однажды вечером, когда он попросил её сесть рядом и взял её ладонь в свою — почти невесомую, тёплую только на кончиках пальцев, — она вдруг разрыдалась и выпалила всё. Про море, про Антонио, про ту единственную ночь. Про ребёнка.
Она ждала чего угодно — крика, презрения, просьбы уйти. А Михаил долго молчал, глядя в потолок. Потом тихо улыбнулся уголком губ и сказал то, от чего у неё внутри всё перевернулось:
— Лидушка… спасибо тебе. Спасибо, что не побоялась сказать. И спасибо, что у тебя теперь есть кто-то, кто будет напоминать о жизни, когда меня не станет.
Она обомлела. Стала бормотать, что это ошибка, что она сделает аборт, что не простит себе никогда. Михаил покачал головой:
— Не смей. Слышишь? Не смей. Ребёнок ни в чём не виноват. И ты ни в чём не виновата. Я сам тебя отправил. Я знал, на что иду.
Лида не поняла тогда последней фразы. Решила — оговорился, бредит от лекарств. Прижалась к его плечу и плакала, пока он не уснул.
Через неделю Михаила не стало. Тихо, во сне, как он и хотел. Лида сидела возле него, оглушённая, и не могла заплакать — слёзы будто кончились ещё при жизни. Только когда вечером она машинально начала перестилать постель, стягивать наволочку, под подушкой что-то шуршнуло. Конверт. Плотный, белый. Одно слово знакомым, чуть кривоватым почерком: «Лидушка».
Она опустилась прямо на пол, прислонилась к кровати и распечатала.
«Родная моя. Если ты это читаешь, значит, я уже там, откуда не пишут. Не плачь долго — пообещай. Я хочу рассказать тебе одну вещь, которую носил в себе все три года.
Помнишь, как мы познакомились? Ты пришла ко мне на консультацию по работе — кадровый вопрос, какая-то ерунда. А я смотрел на тебя и думал: вот она. Та самая. Ты, конечно, не поверила бы тогда. Ты же привыкла, что мужчины смотрят сквозь тебя. А я смотрел и видел — живую, тёплую, настоящую. И ещё видел: одинокую. Как я.
Лидушка, я должен признаться. Я знал, что болен, ещё до нашей свадьбы. Врачи давали три-четыре года. Я не сказал тебе — испугался, что откажешься. Эгоистично, знаю. Но я хотел этих лет. Хотел тебя. Хотел просыпаться и видеть, как ты варишь кофе и хмуришься на свою чёлку в зеркале.
И ещё одно. Я не мог иметь детей — давно, после первого брака, после операции. Я знал, что ты хочешь ребёнка, хоть никогда и не говорила вслух. Я видел, как ты замираешь у колясок в парке. Видел, как у тебя дрожат руки, когда соседка приносит свою малышку.
Поездку в Италию я придумал не просто так. Я очень просил Бога — если он есть — чтобы там с тобой что-то случилось. Чтобы ты встретила кого-то. Чтобы природа взяла своё. Я не знал, как это будет, и не хотел знать. Я только молился, чтобы у тебя после меня осталось не пустое место, а маленькое тёплое сердце, которое будет биться рядом с твоим.
И когда ты пришла ко мне, заплаканная, и всё рассказала — я едва сдержался, чтобы не закричать от радости. Бог услышал. Услышал старого хитрого Мишу.
Лидушка, не вини себя. Ни секунды. Этот ребёнок — мой подарок тебе. Я выпросил его у неба. Назови, как хочешь. Расскажи ему обо мне, если захочется. Или не рассказывай — как лучше будет вам двоим.
В нижнем ящике стола, под папками, лежит синяя коробка. Там документы: я переписал на будущего ребёнка квартиру на Сретенке и счёт в банке. Всё оформлено заранее, нотариус в курсе. Тебе — дом и дача, как мы и говорили. Хватит на всё, и ещё внукам останется.
И последнее. Не бойся быть счастливой без меня. Это самое страшное, чего я боюсь там, наверху, — что ты решишь, будто обязана горевать. Не обязана. Живи, смейся, влюбляйся, если получится. Я не ревную. Я уже ничего не ревную. Я только люблю.
Твой Миша».
Лида читала, и слёзы лились так, что буквы расплывались, и она вытирала их рукавом, и читала снова, с самого начала, будто не верила. Она всхлипывала, смеялась, прижимала листок к груди, потом снова разворачивала. В комнате было тихо, только тикали старые часы, которые он так любил заводить по воскресеньям.
Она положила ладонь на ещё плоский живот и впервые за всё это время почувствовала не страх и не стыд, а что-то странное, почти забытое — благодарность. К нему. К морю. К случайному южному ветру. К самой себе — за то, что не побоялась сказать правду умирающему человеку и тем самым подарила ему его последнюю, самую светлую радость.
Дочку она назвала Михайлиной. Миша — для своих. Девочка росла черноглазой, смуглой, с южным разрезом глаз и абсолютно русской привычкой хмуриться на чёлку в зеркале — точь-в-точь как мать. Антонио Лида так и не нашла, да и не искала: тот короткий итальянский вечер был не про любовь, а про то, чтобы исполнилась чужая молитва.
Иногда, поздно вечером, когда Миша уже спала, Лида доставала из ящика старый конверт с одним словом «Лидушка» и перечитывала. И каждый раз ей казалось, что в соседней комнате тихо скрипнул паркет — будто кто-то прошёл, заглянул в детскую и удовлетворённо вздохнул. Она не оборачивалась. Она просто улыбалась в темноту и шептала:
— Спасибо, Миша. Спасибо, родной. Мы справляемся.
И где-то там, за пределами слышимого, ей казалось — он улыбается в ответ.
