Мария знала о Наташе всё. Не догадывалась — знала. Два года молодая фельдшерица ходила вокруг Сергея, будто его выписали ей по рецепту. Каждый раз находился повод: давление проверить, рецепт переписать, направление уточнить. Мария молча стояла на крыльце и смотрела, как Наташа уходит по дорожке, чуть покачивая бёдрами. Уверенная, спокойная, будто жены в этом доме нет и не было.
Деревня видела. Деревня всегда видит. Варвара Степановна с соседнего участка однажды сказала: «Мария, ты бы поговорила с ним. Нехорошо». Мария ответила: «А с кем тут разговаривать, Степановна?» И улыбнулась так, что соседка больше не лезла.
Сергей умер в четверг. Внезапно. Сорок шесть лет, здоровый мужик — ни давления, ни сахара. Утром Мария проснулась, положила руку ему на грудь — а грудь уже не двигалась. Она полежала так минуту. Потом встала, оделась, выпила чай. И только после — вызвала скорую.
Фельдшер приехала через сорок минут. Наташа. Кто же ещё. Зашла во двор, увидела носилки, схватилась за забор и завыла. Натурально — на весь переулок. Мария стояла у окна и смотрела. Ни одной слезы.
Соседки шептались: «Шок. Отпустит». Но Мария не была в шоке. Она была в трезвом, тихом расчёте.
Вечером перед похоронами Мария заперлась в спальне. Достала из комода конверт. Конверт она хранила шесть месяцев — с октября, когда кто-то из деревенских скинул ей в мессенджер фотографию без единого слова. На снимке — Сергей и Наташа. Скамейка у речки, черёмуха, весна. Его рука на её талии, её голова на его плече. Оба улыбаются. Два счастливых человека.
Мария тогда посмотрела на фото, выключила телефон и пошла варить борщ. Сергей пришёл с работы, ел, хвалил, спросил: «Ты чего тихая?» Она ответила: «Устала». И больше они об этом не говорили. Ни разу.
Теперь Мария держала распечатку в руках. Перевернула. На обороте ручкой написала одно слово: «Помни». Потом спустилась вниз, где стоял открытый гроб, и положила фотографию Сергею на грудь. Лицевой стороной вверх. Наташина улыбка — прямо под его подбородком. Мария поправила ему руки, чтобы они легли чуть ниже, и сама закрыла крышку.
Никто не видел. Ни мать Сергея, ни сёстры, ни причт. Крышку заколотили утром, перед выносом.
Похороны были в субботу. Народу — вся улица. Наташа стояла позади всех, у ограды, в чёрном платке. Красивая даже в трауре. Глаза красные, губы сжаты. Мария прошла мимо — и не повернула головы.
На поминках Наташа не появилась. Но вечером, когда разошлись последние гости, Мария увидела свет в окне Наташиного дома через три двора. Горел всю ночь.
Три дня Мария не выходила из дома. На четвёртый — к ней пришла мать Сергея, Галина Петровна. Женщина тяжёлая, властная, вся жизнь — в контроле. Села на кухне, чай пить не стала. Посмотрела на Марию и сказала:
— Наташа вчера уехала. Собрала вещи ночью и уехала. ФАП закрыт.
Мария молча налила себе воды.
— А перед этим, — продолжила Галина Петровна, — она приходила к нам. К отцу. Плакала. Говорила, что ей кто-то подбросил записку под дверь. С одним словом.
— Каким?
— «Помни».
Мария поставила стакан. Рука не дрогнула.
— Маша, — голос Галины Петровны стал другим. Тяжёлым. — Она сказала, что это слово было написано на обороте фотографии. Такой же фотографии, как… как та, что лежит у Серёжи в гробу.
Тишина.
— Ты положила фото в гроб?
Мария не ответила. Она смотрела в окно, за которым моросил дождь, и думала: откуда Наташа узнала? Гроб был закрыт. Крышку заколотили при ней. Никто не открывал.
Галина Петровна встала.
— Маша. Наташа сказала, что ей эту фотографию принесли. Ночью. Под дверь. Через два дня после похорон. Точную копию. С тем же словом на обороте. Но она клянётся — она не лезла в гроб. И ты говоришь — ты одна знала. Тогда кто?
Мария повернулась к свекрови. Впервые за четыре дня её лицо изменилось. Потому что она распечатала только одну фотографию. Одну. И положила её в гроб.
Второй копии не существовало.
Галина Петровна вышла, не прощаясь. А Мария осталась сидеть на кухне, слушая, как дождь барабанит по жестяному подоконнику. В голове — одна мысль, от которой холодело внутри: если вторую фотографию не делала она, то кто принёс Наташе точную копию того, что лежало в закрытом гробу?
Через неделю из деревни уехала не только Наташа. Уехали ещё две семьи. Потом ещё одна. Почему — никто не объяснял. Просто собирали вещи и уезжали. Молча.
А Мария осталась. Жила тихо, ходила на могилу каждое воскресенье. И каждый раз, подходя к оградке, смотрела — не появилось ли на земле чего нового. Потому что однажды утром, через месяц после похорон, она нашла у креста конверт. Промокший, без подписи. Внутри — чистый лист. А на обороте, тем же почерком, что и на обороте фотографии, было написано одно слово.
Но не «Помни».
Другое.
Слово было — «Прости».
Мария стояла у могилы, держала мокрый лист и не понимала, кого именно просят простить. Её? Наташу? Сергея? Она сунула бумагу в карман и пошла домой. Но на полпути остановилась, развернулась и пошла не к своему дому — а через три двора, к Наташиному.
Дом стоял пустой. Калитка не заперта, занавески сняты, в сенях — забытая пара резиновых сапог. Мария вошла. На кухонном столе, под пустой сахарницей, лежал конверт. Подписан: «Марии».
Внутри — письмо. Наташин почерк, мелкий, аккуратный, фельдшерский.
«Мария, я не лезла в гроб. Я не делала копию. Но я знаю, кто сделал. И вы тоже знаете, просто боитесь об этом думать. Фотографию мне принесла Галина Петровна. Ваша свекровь. Она знала про нас с Серёжей с первого дня. Не просто знала — она нас свела. Два года назад, когда вы лежали в больнице, она позвала меня «посмотреть Серёжу» — и попросила заходить чаще. Сказала: «Ему нужна женщина, которая будет рожать. Мария не может». Я не оправдываюсь. Я виновата. Но вы должны знать: в ту ночь перед похоронами Галина Петровна заходила к гробу. Одна. Вы были наверху. Она открыла крышку, увидела фото, сфотографировала его на телефон, распечатала в районе и подбросила мне. Чтобы я уехала. Чтобы никто не узнал, что это она всё устроила. Записку «Помни» она написала сама — скопировала ваш почерк с открытки, которая висит у Серёжи над столом. Я уезжаю не потому, что боюсь вас. Я уезжаю, потому что в этой деревне нет ни одного честного человека. Включая меня. Простите, если сможете.»
Мария перечитала письмо трижды. Потом сложила, убрала в карман — туда же, где лежал конверт с «Прости». Вышла из Наташиного дома, прикрыла калитку.
Дома налила чай. Руки не дрожали. Она думала не о Наташе и не о Сергее. Она думала о Галине Петровне, которая три дня назад сидела на этой самой кухне, смотрела ей в глаза и спрашивала: «Ты положила фото в гроб?» — уже зная ответ. Уже сделав копию. Уже подбросив её Наташе. И разыграв удивление так чисто, что Мария поверила.
Значит, свекровь два года знала. Два года смотрела, как Наташа приходит к её сыну. Не просто смотрела — направляла. А потом, когда сын умер, убрала следы. Не ради Марии. Ради себя. Чтобы деревня не узнала, что это она толкнула Серёжу к фельдшерице, потому что невестка не могла родить наследника.
Вечером Мария пошла к свекрови. Галина Петровна открыла дверь, увидела лицо невестки и сразу всё поняла. Отступила в коридор. Мария вошла, положила на стол оба конверта и Наташино письмо. Молча. Галина Петровна посмотрела, побледнела, но не заплакала. Только сказала:
— Я хотела внука.
— А получили гроб, — ответила Мария.
Это были последние слова, которые они сказали друг другу.
Через месяц Мария продала дом. Тихо, через районное агентство, ниже рынка. Забрала документы, кота, одну сумку. Уехала в город, к сестре. Ни с кем не попрощалась.
Галина Петровна осталась одна. В деревне, которая и так пустела, она теперь ходила на могилу сына каждый день. Клала цветы, подолгу сидела на скамейке. Соседки говорили — разговаривает с ним. Просит прощения.
А тот конверт, который Мария нашла у креста, — «Прости» — написала не Наташа и не Галина Петровна. Почерк не совпадал ни с чьим. Мария проверила потом, уже в городе, когда разбирала вещи. Сравнила с открытками, записками, списками. Ни одного совпадения.
Кто оставил конверт у могилы — она так и не узнала. И старалась об этом не думать.
